К 11 дня из отельных щелей начинают выползать в поисках завтрака бледные французские деды. Мусоля, одну за одной, дешёвые сигареты они влачат мосластые мостолыги в близлежащие в первых этажах кафе. «Give up smoking, bitches! — кричу я им из окна — Otherwise, your next girl will kill you!» И добавляю уже по-русски: «Что, просрали регион? Так вам и надо»!
Некоторые молодые европейцы в расцвете лет решили, что чем жить так — лучше ускориться и валяются теперь прямо на тротуаре обоссаные, собирая за день подаяние на скудный ужин. Многие разговаривают сами с собой на всю улицу. Новый прогрессивный класс принятия себя, налицо работа с коучем-терапевтом, а то и двумя. 15 лет назад такого не было, и вот опять.
Какой-то слабоумный подросток без устали предлагает всем weed и никак не может смириться с отказами, навешивая в отчаянии последний аргумент: «I have»!
Время от времени меж столами мечутся нищие дети, я прогоняю их как кошек словом «кыш» без всякой жалости. Те, к кому от грязных детских ручонок поведет денежная паутинка, легко положат меня в карман вместе со всеми счетами и сбережениями.
Вот к заведению подкатила молодая кампучийка с тремя детьми. Платье едва прикрывает то место, откуда они в своё время вывалились. Её товарки ловко подхватывают выводок и отводят в кафе через дорогу — не мешайте маме работать. Когда наступит время выставить очередному бедолаге счёт за его блицкриг, она непременно приплетёт их в качестве отягчающих к и без того нелёгкой доле, чтоб пожалейкой выдавить побольше чаевых. И ведь получит, дай ей бог здоровья!
Мне опять повезло — я живу на «той самой» улице, хотя бронируя хотэл, я, конечно, ничего не выбираю. Смотрю только, чтобы было, по-возможности, неприлично центрово и пролезало во всё сужающееся к концу поездки окно бюджета. Как-то так вышло, что бумажных у меня осталось ~120$, а эпл пей тут не то, чтобы везде прокатывают. На эту сумму мне предстоит пережить Вьетнам, Южный и Северный, возможно с жильём.
Именно эта дичь дорожная даёт необъяснимое количество моментов, ради которых стоит жить.
Я выхожу на улицу. Навстречу сразу несётся barely legal teenage queen. Зазноба. С неугасаемым энтузиазмом она каждый раз радостно кричит мне одно и то же: «Маасааа, са»! — в отличие от хинглиша, тарабарщину которого укладывают в тебя пулемётными трелями, не упуская ни одной непроизносимой согласной, на местных языках не говорят, а поют, поэтому половины согласных во фразе «Massage, sir» нет. Притёршись ко мне вплотную она добавляет, понизив голос до полной нелегальности: «Ю виль би вери, вери хеппи»! Я, говорю, родная, вроде как, и так. А во-вторых, моё счастье зиждется на несколько более сложных конструкциях /черепахи, там, слоны; простите, кто на ком стоял?/ — не сильно сложнее, но всё ж. Хотя, пожалуй, рано тебе ещё об этом.
Однако, блядские улицы ювазии я очень люблю:
{
именно этот сплав всепросравших завоевателей, эскапирующих неудавшуюся на родине жизнь здесь за копейки; молодых девчонок, желающих, за копейки же их эскортить; плесени усталых бетонных этажерок с вкраплениями колониальных фасадов и хаотичной, но системной паутины азиатской проводки даёт тот самый градус жизни, к которому я так привязан внутренне.
Необъяснимым образом, именно в этом во всём мне с детства, лет с 24х, думается лучше всего. — /Это бездна смотрит в меня со дна/,
вся эта дичь дорожная. Именно она даёт необъяснимое количество моментов, ради которых стоит жить. Которые вспомнишь,
When the sun goes down
And the band won't play}.
—
Сегодня никуда не пойду. Так и буду сидеть тут, тянуть ледяное 75-центовое, смотреть на это и пополнять Обсидиан. Через неделю и Вьетнам — домой. Там — майские праздники, shashlik, dacha, Штирлиц считает журавлей в небе, Плейшнер считает плитку на мостовой, и женщины охочи исключительно до богатого внутреннего мира. Хорошо!
—kolbovskiy.club